Ничего не изменилось и все изменилось. День был тот же. Победа была та же. Мы были те же. Нет, не те. Мы стали другие за эти полтора месяца пандемии, за эти полтора месяца сражения всего объединенного мира за всех и за себя. Что-то общее между теми днями Победы над «заразой» фашизма, Победы Великой и Всеобщей, и днями ожидания этой победы и сегодняшним неимоверным усилием мира и мiра справиться с этим зверем… Как справиться? Врачи делают все, вирусологи ищут вакцину, а мы ищем защиты духовной, у Господа, в молитве, в делах и поступках милосердия, в объединении, пусть и виртуальном, в наших символах и идеях, в песнях, в Дне Победы и в стойкости ветеранов… В любви…
В эти дни наши ушаковцы были вместе, в этом было столько надежды для нас, для старшего поколения! Да мы и не делим наше ушаковское движение на больших и малых, взрослых и детей. Мы вместе, и считаем это правильным, потому что самая первая задача сегодня у «этой заразы» разделить нас всячески, в том числе и по возрастам. Сразу же отделили стариков от детей, родителей от своих родителей, 65-летних вообще определили как чумных, а здороваться с ними надо издалека… А потом оказалось, что в общем-то болеют все от мала до велика…
И мы не сломались под напором и хотим своим единым духом тоже сражаться с этой «чумой XXI века»… Тем более, что наш герой, наш святой и покровитель нашего движения святой праведный воин Феодор Ушаков, адмирал флота Российского, успешно победил чуму в Херсоне и получил первый орден за это… Не за военную операцию, а именно за победу над эпидемией чумы…
Так и мы – боремся с этой эпидемией с помощью образа святого праведного Феодора Ушакова, с помощью наших друзей, с помощью нашей Великой Победы! С помощью любви…
6 мая, в день святого Георгия Победоносца, в тот день, когда в 1945 году как раз была Пасха и наши войска заканчивали Берлинскую операцию, мы провели онлайн конференцию «УШАКОВСКИЙ БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК». Мы даже не ожидали, что соберется столько народу, ушаковцев всех поколений, тех, кто вместе с нами бывал в экспедициях лета по «узнаванию» своей Родины, ее истории, в том числе и военной истории, в Белгороде, в Московской области, в Нижегородской области, в Сасово Рязанской области… Помните, как мы все с вами стояли на могиле Тани Савичевой («Все умерли. Осталась одна Таня», блокада, Ленинград), которая, как неожиданно оказалось для всех нас, умерла уже в Нижегородской области, ее вывезли из блокадного Ленинграда, но не смогли вывести из голода? Или как мы много раз были на Прохоровке 12 июля в день Прохоровского сражения и гладили буквы погибших, выбитые на стенах, искали своих, нашли несколько Ушаковых… Или смотрели на танк на Бородинском поле, потому что бои и в 1812 году, и в 1941 году проходили на одних и тех же рубежах и полях под Можайском!
Ушаковцы поздравляют
Нас было более 80 человек вместе, на двух экранах еле поместились, а география была со всего земного шара! От Бразилии, Германии до Украины, Белгорода, Луганска, Волгограда, Ельца, Москвы, до самого Алтая, до города Бийска! Были рассказы о своих героях, о тех героях, которых мы с вами знали (Ирина Анатольевна рассказывала о Викторе Антоновиче Задорожном, с которым мы встречались пока он был жив, когда сборы проводили в Николаеве), о тех, кого помним, знаем и любим, читали стихи свои и просто смотрели в глаза друг другу… Рома Петрищев ехал на машине между Ельцом и Воронежем, кто-то был дома, кто-то в командировке… Это было ни с чем не сравнимое чувство единства и радости увидеться в такой день, накануне Дня Победы, улыбнуться друг другу, рассказать о своих… Как-то много рассказали и смешных историй из жизни наших фронтовиков, и это было здорово! Как и песня, спетая Гришей Комаровым и Антоном Карасёвым (г. Елец Липецкой области). Как и песня всех времен, песня нашего дорогого Михаила Ивановича Ножкина «Последний бой». Вот уж где был большой хор, через все экваторы, хоть и все было невпопад, но ритм держал наш неизменный музыкальный руководитель Владимир Комаров и его баян.
Это было настолько здорово, что до сих пор идут благодарные отзывы, и мы придумали встретиться вновь в наш праздник, День славянской письменности и культуры, в день тоже наших покровителей святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, в день ангела Патриарха Московского и всея Руси Кирилла 24 мая.
Последованием дня Победы было и то, что произошло в Луганске – наши друзья-ушаковцы, которые накануне получили регистрацию отделения Центра Федора Ушакова в Луганске – отправились на место Партизанской стоянки в Пасечной балке и провели там акцию «Поднимем знамя Победы!», посадили вербочки, помянули героев, прошли строем, чеканя шаг, перед ними, перед их памятью и душами, водрузили знамя, лазили по деревьям как заправские партизаны. Ребята были серьезны как никогда, чувствовали локоть друг друга, учились быть памятливыми и благодарными. Спасибо вам, наши луганские наследники молодогвардейцев, мы знаем, чего это стоит в условиях войны держать знамя и дорожить им!
Мы знаем, чего стоит провести шествие бессмертного полка на Украине в Николаеве, но оно было, оно прошло вживую, хоть полиции и было в десять раз больше! Ничего, десантники-ольшанцы, к памятнику которым возлагали цветы, все видят, и Господь все видит и попираем не бывает, и эти полицейские не все так же думают, как вынужденные служить кривому зеркалу власти. Будет правде путь и место в жизни Украины и живут там наши братья и родные люди, наши ушаковцы, и помнят все, как и мы.
А в Волгограде наш товарищ и сестра Галина Егорова ведет работу по утверждению памяти через детей военного Сталинграда, они еще живы, им радостно, что кто-то ими интересуется, их воспоминаниями, их жизнью, их служением. Каждая судьба – пример для молодых. И хоть отнимают помещение и множество забот школьных у нее, а все-таки Галя вывела эту тему как крайне значимую, поддержала ребенка военного Сталинграда художника Льва Тырина, издала с помощью депутатов его книгу, сделала несколько выставок! Конечно, с друзьями, не одна! И мы считаем ее и ее команду настоящими ушаковцами, верными внуками и правнуками Победы! Да и как иначе, если это ее отец, которому в эти дни исполнилось бы 80 лет, если бы не здоровье, подорванное в детстве в концлагере Белой Калитвы, будучи еще совсем несмышленышем четырехлетним, крикнул в лицо немцам: «Гитлер, капут!» Чудом, чудом остался жив, Божьей волей, чтобы потом она, его дочь создала этот бессмертный полк детей Сталинграда, создала музей русского языка им. академика О.Н. Трубачёва в «Олимпии», поставила памятник этому великому лингвисту, чье сталинградское детство отшлифовано войной, и вот уже много лет проводит в своей «Олимпии» Конкурс «Гренадеры, вперед!»
В Москве в поселке Переделкино мы сделали выставку рисунков на заборе и на воротах, рисунков, посвященных Победе, из тех, которые присылали на Конкурс, здесь и все виды танков, и Мересьев, и дорога жизни, и, конечно, подводная лодка, и партизаны, и блокада, и ветераны… И орден Ушакова! И Андреевский флаг над воротами. Сразу же стали подходить люди, смотрели с детьми, фотографировали...
В день Победы мы прошли бессмертным полком по нашей улице Серафимовича, писателя казачьего духа, который отдал свою Сталинскую премию первой степени, полученную в 1943 году, в Фонд обороны, прошли мимо вывешенных накануне плакатов фронтовых писателей, которые жили здесь, отмаршировали мы и мимо дома, где жил Егор Исаев, написавший строки, ставшие заветом нам, молодым:
Мое седое поколенье –
Оно особого каленья!
Особой выкладки и шага –
От Сталинграда до Рейхстага!
Мы – старики, но мы и дети,
Мы – и на том, и этом свете,
А духом все мы – сталинградцы,
Нам Богом велено – держаться!
Нет уже нашего друга, который вместе с нами объявлял в Волгограде-Сталинграде о рождении нового движения гренадеров и ушаковцев, нет большого поэта Егора Исаева, и уже мы должны стараться держать планку…
Прошли мимо дома, где приехавший с фронта Константин Симонов написал своё завещание, стихотворение-символ, стихотворение-завет всем любящим и ждущим:
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Пронзительные строки стихотворения-исповеди слились со спетыми нами «Катюшей» на слова Михаила Исаковского, который получил Сталинскую премию в 1943 г., именно за эту песню, воплотившуюся в настоящее ураганное оружие Победы. Потом пели «День Победы» на слова фронтовика Владимира Харитонова, воевавшего в пехоте, в конном взводе и в водолазных частях, «На безымянной высоте» на слова луганчанина Михаила Матусовского, прошедшего всю войну и песня «Где ж ты, мой сад?» на слова лучшего поэта-песенника всех времен и нашего народа Алексея Фатьянова, чье 100-летие в прошлом году отметили так скромно и его песни совсем не звучали по всем каналам телевидения, зато они всегда в нашем сердце….
В этот день Победы для меня особенно прозвучали три истории, связанные с фронтовыми письмами. Одну рассказал мой зять, Сергей Лотарев, занимающийся вместе с товарищами историей танка Т-35 и тех, кто на нем воевал. Его товарищ в 2019 году(!) в каком-то отсеке нашел в танке Т-35, стоящем в Кубинке, письмо бойца, его прочитали и нашли родственников на 9 мая (эту историю вы прочитаете здесь!). Вторая – от Соколовой Веры Николаевны из Орла, дневник военных дорог ее отца мы печатали в нашем журнале. Племянница разместила фото ее отца с товарищем, дети товарища его увидели и по дневнику ее отца узнали много о своем прадеде, о котором ничего не сохранилось. И третья история, почти сказочная. Вера Дмитриевна из Тамбова, с которой мы познакомились заочно, почти виртуально, она читала лекции по вышивке, работает в семинарии, оказалась просто кладезем исторических рассказов и памяти народной. Рассказала нам и о песнях, которые пели во время войны на фронте на мотив известных песен. Но самое сказочное была история ее мамы и бойца, за которого еще до войны она собиралась замуж… Он пропал в Севастополе, так что и следов не осталось. Даже фотографии не было ни у кого, только память осталась, которую хранили в его семье, ее мама, а теперь и она… И вот этим 9 мая нашлась (как, в ее рассказе здесь ниже!) фотография и впервые за почти 80 лет она смогла увидеть этого парня, этого Митю…
Все это я пошлю Тане Василевской в Краснодар, издателю и писателю, автору уникального проекта «Письма с фронта», книги памяти, о которой В.Н. Ганичев написал пронзительные строки, которую он завещал продолжать всем миром. Мы благодарны нашему боевому товарищу Тане Василевской, которая готовит пятый том «Писем с фронта» и много сил отдала осуществлению этого великого дела. Мы читали и будем читать эту книгу с ушаковцами, это бесценные нравственные уроки правды и мужества. Просто читать, и всё. После того, как книга была передана Святейшему Патриарху на заседании Всемирного Русского Народного Собора, В.Н. Ганичев обратился с предложением к Собору, ко всем русским людям продолжить сбор и сохранение писем-треугольников как самых прямых свидетельств войны. Его инициатива была поддержана, Василевская работает дальше…
Там же в Краснодаре живет и работает в краеведческом музее моя однокурсница по историческому факультету МГУ и подруга Марина Стругова, прекрасный историк, она родом из Алмааты, откуда призывался на фронт ее двоюродный дед, легендарный политрук Клочков, чьи слова: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва…», сказанные на разъезде Дубосеково под Москвой, мы помним всегда, они выжжены в нашем сердце… Марина «начитала» его письма, которые сохранились в их семье. Слушаю, опять со слезами. Бьёт в самое нутро, как «пепел Клааса»…
Все это наши, ушаковские истории, которые мы берем в свой багаж, в свою общую память, «сплавляем» в тот металл в сердце, который будет всегда нашим достоянием, нашей защитой, нашим оружием…
Валерий Николаевич Ганичев, руководитель нашего ушаковского движения, в последний год жизни, будучи уже очень больным человеком, не ходил своими ногами, а передвигался на коляске, был счастлив и благодарен нам, ушаковцам, которые отвезли его на бессмертный полк и прошли с ним вместе с народом этот путь памяти до Красной площади.
Он ехал на коляске с иконой Ушакова в руках, и все детишки дарили ему цветы, потому что уже не было ветеранов, которые бы шли в нашем строю, только молодые. Он сначала смущался, объяснял что-то, но потом расправил плечи и говорит: «Ну да, я за них получаю цветы, за всех, да и я мальчишка-подснежник, мальчишка поколения военного времени… Как у Кострова:
Мы — последние этого века.
Мы великой надеждой больны.
Мы — подснежники. Мы из-под снега,
Сумасшедшего снега войны.
Доверяя словам и молитвам
И не требуя бла́га взамен,
Мы по битвам прошли, как по бритвам,
Так, что ноги в рубцах до колен.
Но в конце прохрипим не проклятья —
О любви разговор поведём.
Мы — последние ве́ка. Мы — братья
По ладони, пробитой гвоздём.
Время быстро идёт по маршруту,
Бьют часы, отбивая года.
И встречаемся мы на минуту,
А прощаемся вот навсегда.
Так обнимемся. Путь наш недолог
На виду у судьбы и страны.
Мы — подснежники. Мы из-под ёлок,
Мы — последняя нежность войны».
Еще целых два месяца до своего ухода Валерий Николаевич чуть ли ни каждый день начинал со слов благодарности, что его отвезли на Бессмертный полк, мы пели с ним военные песни и они тоже помогали ему держаться, не жаловаться, потому что в каждом из нас, жителей именно этой страны, есть частица тех ребят, которые держались там, на огненном рубеже, и нам всегда будет стыдно показывать свою слабость перед их памятью, они «глядят на нас с фотографий» как поется в песне. А потом нашел в себе силы быть с нами в ушаковском лагере в Рузе, тоже петь песни и читать стихи о войне, вспоминать и наставлять молодых.
Да и Ушаков был в этом Бессмертном полку не лишним, единственный святой в погонах, как не лишними были и портреты полководцев Жукова и Ватутина, не лишним был и портрет Генералиссимуса Сталина, который каждый год появляется в Бессмертном полку к неудовольствию либеральной общественности, считающей, что войну удалось выиграть для них, но хорошо бы без жертв и просчетов и без общего руководства, а как-то так либерально-демократически.
Считаем мы, что в нашем Бессмертном полку ушаковцев идет и Валерий Николаевич Ганичев, и его единомышленник по Всемирному Русскому Народному Собору, Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, который не раз благословлял нас, ушаковцев, и у которого тоже было послевоенное детство и свой дядя Володя, пропавший без вести, в честь которого его и назвали Владимиром..
И именно его словом мы начинаем наш общий ушаковский поклон тем бессмертным годам.
Лариса Баранова-Гонченко, критик и статс-секретарь Союза писателей России, рассказывая о своем отце, который приободрился и надел свой мундир с орденами, стоял у балконного окна, а внизу играл оркестр и все молодые соседи по дому вышли его приветствовать 9 мая, пели, танцевали, искренне и неподдельно радовались за него, сказала, что много трогающего, настоящего, щемящего было именно в этом Дне Победы, была и какая-то ясная надежда на Победу глобальную, Победу в будущем, потому что лица, дела многих молодых людей настоящие, милосердные, вдумчивые.
Какие же мы огромные, сколько у нас всего! Какие великие и святые наши предки! Какие мы счастливые, что у нас есть такая могучая, богатая на людей и духовно сильная великая Родина! И смерть не одолеет ее! Смерти нет, есть только любовь и нет ничего выше ее….
МЫ ПОМНИМ ИХ ВСЕХ ПОИМЕННО…
Лики Победы из Ушаковского бессмертного полка
Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, 9 мая 2020 года:
«Мы верим, что сила Божия присутствовала среди наших солдат и укрепляла их. Перед отправкой на фронт многие зашивали в свои гимнастерки текст псалма «Живый в помощи», и, как рассказывали мне участники боевых действий, перед атакой рука тянулась к словам великого псалма, и, коснувшись священного текста, многие с упованием на волю Божию обретали и смелость, и мужество.
В результате войны обновилась религиозная жизнь, открылись многие храмы, монастыри. Время от времени в нашей стране еще проводились разного рода атеистические кампании, но уже никто не осмеливался за посещение храма или за открытое исповедание веры посылать людей в заточение, в ссылку, подвергать другим суровым наказаниям. Хоть и не было полного благоприятствования для веры Христовой, но вера в нашем народе укреплялась, и, наверное, чувство присутствия Бога в жизни помогало и послевоенным поколениям людей справляться с трудностями, которые выпадали на их долю.
Мы сегодня вспоминаем в первую очередь тех, кто героически отстоял наше Отечество от страшной оккупации. Мы не можем даже представить, что было бы, если бы враг победил; об этом не хочется и думать. Но совершенно очевидно, что мы с вами не стояли бы сегодня здесь, в этом храме, и вместе с нами сегодня не совершали бы благодарственные заупокойные богослужения тысячи и тысячи людей, вспоминающих о бессмертном подвиге тех, кто своей жизнью и своей смертью сохранил для нас, в том числе, возможность исповедовать веру в Господа и Спасителя и жить по законам православной веры. За многое мы должны поблагодарить героев, которые отдали свою жизнь на полях битв Великой Отечественной войны. Благодарность Церкви — это всегда молитва. И мы совершили заупокойную панихиду, вспоминая каждый своих, молясь за своих родных и близких, тех, кто погиб в годы Великой Отечественной войны, или кто пропал без вести, как мой родной дядя Владимир, в честь которого я и был назван Владимиром. Он был одним из тех, кто в первый день войны встретил полчище оккупантов, потому что служил связистом под Брестом, и, наверное, погиб в тот же день, исполняя свой воинский долг.
Знаю, что практически нет семьи, где люди не вспоминали бы сегодня тех, кто погиб или был изувечен, защищая родину, тех, благодаря кому мы сегодня имеем возможность жить в свободной стране и свободно исповедовать свою веру. Поэтому заупокойная молитва сегодня соединяется у нас с молитвой об Отечестве нашем, чтобы Господь сохранил народ наш, страну нашу от врагов внешних и внутренних, чтобы Господь дал нам силы возрастать в вере, в благочестии, в любви к Отечеству, в любви друг к другу, чтобы Он укрепил нас в подвиге служения друг другу, как это делали воины на поле брани Великой Отечественной войны, когда жизнь ближнего, жизнь друга, жизнь солдата, находившегося рядом, были настолько значимы, что люди ради жизни ближнего были готовы отдать свою собственную жизнь. Дай Бог, чтобы не только в экстремальных условиях, но и в обычных, даже достаточно комфортных условиях современной жизни мы оставались способными иметь такую любовь к ближнему, о которой Господь сказал: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13)».
Валерий Ганичев. «Война накатывается все сильнее…»
Там, вдали, громыхала война, а через Марьяновку шли и шли поезда. Вначале мчались только туда, откуда шли нелегкие вести, а потом поезда поползли и на восток. В Марьяновке, как и во многих сибирских поселках, тогда главным центром жизни и работы была железнодорожная станция, вокзал, мастерские, запасные пути. Станция связывала районный центр со всей страной, там был крепкий, квалифицированный коллектив рабочих, техников и даже инженеров. У железнодорожников было все лучшее: клуб, больница, магазины. Да и мы учились в прекрасной (по нашим представлениям) железно дорожной школе. Все знали, что нарком железных дорог Лазарь Каганович свое ведомство блюдет, а оно охватывает всю страну.
На Западе шли упорные бои. Мы, мальчишки, все ожидали: когда же наши перейдут в наступление. А в репродукторе звучали какие-то непонятные нам сообщения: «С целью выравнивания линии фронта наши войска оставили...» или еще лучше: «Отошли на заранее подготовленные позиции». А что, до этого были неподготовленные?
Я очень любил «лазить» по карте, играть «в города» (то есть называть по первой букве не менее 20 городов). С гордостью выигрывал эту игру не только у Стаськи, но и у взрослых. Поэтому, когда после боев под городом Оршей говорилось о боях под Смоленском, то я понимал, что Оршу оставили. То же самое было с Черниговом и Брянском, Винницей и Днепропетровском. Этими своими расшифровками я поделился с мамой и получил затрещину: «Не болтай! И никому не говори! В Совинформбюро знают, как надо сообщать». Это «не болтай» по мере продвижения немецких войск повторялось все чаще. Мы, мальчишки, ходили на станцию и как бы пытались почувствовать пульс войны. В первый месяц войны эшелоны (теплушки с красноармейцами и зачехленная техника) шли и шли на запад. Колька Плотников уверенно утверждал: «Это — танки, это — пушки, а это — машины». Придумывал, наверное. Разглядеть было трудно, а близко нас не подпускали. Иногда эшелон останавливался, из вагонов высыпали солдаты. Были они шумливы, неестественно веселы, хотя у некоторых в глазах проскальзывала растерянность и печаль. Запомнился один парень, по виду немного старше нас. Он подошел к нам, пожал руки и попросил: «Помолитесь, братишки, за меня, Виктора Карнаухова», — и подарил свою фотографию. Как молиться, мы тогда не знали, но фотография была у нас долго. Где он, этот Витя? Сложил ли голову в боях или остался жив и вернулся в свою Сибирь? Теперь-то я за его душу помолился не раз.
Со второй половины июля эшелоны потянулись и на восток. Ехали заводы, учреждения, люди. Тогда впервые мы услышали слово «эвакуированные». Приехали они и к нам в Марьяновку. Расселили их во дворе у нас и в каждом доме подселили в каждую квартиру. Двух девочек, по фамилии Стасюк, из Львова, поселили рядом. Мы в них с братом сразу влюбились. Они были живые, говорливые, не высокомерные, хотя при шуме самолетов затихали и с испугом глядели на небо. «Нас под Киевом бомбили, — объяснила их мама, — многие погибли».
Чем дальше, тем «выковоренных» (так говорил Колька Плотников) было все больше. Их рассылали по дальним селам, почти всем им находился приют и кормежка. Но их все больше и больше и все труднее устраивать, находить работу, но сибиряки не роптали. Все больше и больше ехало на восток и санитарных составов. Кто-то из красноармейцев на костылях иногда спускался вниз. Им тащили вареную картошку, вяленую рыбу, огурцы, райские яблочки, кипяток и хлеб. С июля месяца на всех сибирских станциях стояли посты женщин, некоторые были организованы райкомами и исполкомами, другие были тем сердобольным братством, вернее, сестричеством, которое образуется из русских и всех наших российских женщин, державших душой и телом (ибо мужчины один за другим шли на фронт) тыл страны. Чем могли, помогали и мы, поднимаясь в вагоны и раздавая нехитрую снедь, которую давали женщины. К нам тянулись руки, но не для того, чтобы взять кусок, а чтобы погладить, похлопать по плечу, подбодрить себя: «Ничего, ребятишки, мы все равно победим». Я читал довоенное стихотворение:
Климу Ворошилову письмо я написал:
«Товарищ Ворошилов, народный комиссар,
В Красную армию в нынешний год,
В Красную армию брат мой идет!
Закончилось стихотворение бодро:
А если на войне погибнет брат мой милый,
Пиши скорее мне, товарищ Ворошилов,
Я быстро подрасту
И встану вместо брата
С винтовкой на посту.
Весь перевязанный красноармеец грустно посмотрел на меня, освободил из-под одеяла руку, погладил и тихо сказал: «Не читай больше этого стихотворения, братишка». Я и не читал больше.
1 сентября 1941 года я пошел в 1-й класс. Никаких излишних церемоний не было. На руках нас, первоклассников, в школу не заносили. Просто мы стояли минут десять рядом с парнями-десятиклассниками, которые подали заявление в военкомат, чтобы их отправили на фронт. Отобрали, правда, одного Васю Журавлева, у которого подошли годы. Он тоже стоял рядом с нами, красивый, веселый, любимец всей школы. Девчонки плакали, а директриса коротко сказала: «Василий, мы гордимся тобой». И мы гордились. Мужчины-сибиряки почти все уходили на фронт — кто призывался, кто шел добровольцем.
Дядя Боря записался добровольцем на фронт. Ему сказали, что призовут, но приказали поработать на комбайне и убрать урожай.
Подал заявление в добровольцы и отец. Мама почернела в те дни. Но отцу тоже сказали: «Ты секретарь райкома. Убери урожай — тогда решим». Урожай был собран отменный, но он принес и беду. Представитель ГКО (Государственного Комитета Обороны) за сданные тонны зерна похвалил, но вдруг обнаружил, что в колхозах аккуратно хранится еще часть зерна. «Сокрытие! Саботаж! К расстрелу!» Напрасно отец доказывал, что это семенной фонд. Его и председателя исполкома (кажется Лузин, скорее, Аузинь — из латышей) арестовали. Суд должен был быть стремительным, указания ГКО были беспрекословны.
В это время из Москвы в Омск поступило срочное указание: принять Таганрогское лётное училище и построить аэродром, а в октябре приступить к обучению так необходимых стране летчиков, количество которых в стране стремительно уменьшалось.
Где строить аэродром? Решено в Марьяновке, вокруг которой ровная степь. Первый секретарь обкома обратился в ГКО с просьбой освободить из-под ареста Ганичева Николая Васильевича, хорошо знающего район, и поручить ему в течение месяца построить аэродром, казармы, землянки, разместить командный состав. Если справится, пусть работает дальше.
Помните, в романе Анатолия Иванова «Тени исчезают в полдень» есть сцены, как с колес, из вагонов выгружалась техника эвакуированных заводов. Они начинали работать без крыши, под открытым небом, во вьюжной сибирской зиме. Такое же чудо совершилось и с Марьяновским аэродромом, ангарами, казармами, землянками. Они были построены стремительно. И дело не в том, что грозил расстрел, — все хотели выиграть войну. Восточная лётная база через месяц стала готовить будущих советских асов. Отцу вместо награды объявили строгий выговор за «утайку урожая». Он, конечно, был рад этому наказанию. А на следующий год в Марьяновском районе был самый высокий в Сибири урожай. Отец был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Вот так — от расстрела к ордену. Могло быть и наоборот. Война катилась во всех своих проявлениях по стране.
Педагогика войны
Мой сосед, генерал Эдуард Болеславович Нордман на пятый день после начала войны ушёл в Пинские леса в Белоруссии и партизанил до освобождения. Был назначен секретарём Пинского обкома комсомола и подрывником. Рассказывал о подрыве фашистского поезда, об атаке гарнизона под Гомелем, об умелом обмане полицаев, которых взял в плен. Да мало ли чего вспомнилось этому партизану, ставшему после войны генерал-майором. Но особенно меня поразило, как в сорок третьем году, после жестоких морозов и голода, жертв и некоторого затишья, в гуще лесов они создали школу.
— Почему и для чего? — спросил я.
— Ребятишек надо же было учить.
— Чему?
— Ну, во-первых, русскому языку, во-вторых, истории СССР. Надо же им было знать об Александре Невском, о Дмитрии Донском, о Кутузове и Суворове, о Пушкине (заучивали стихи).
— Кто же преподавал?
— Да все мы, кто десять классов закончил или техникум. Был один учитель, конечно, арифметике учил, чтобы считать умели. Никто не отлынивал, наоборот, обижались, если из землянок не позвали.
Невероятно это. Кругом война. Жертвы. А ребят учат русскому языку и истории. Это была высшая забота наших людей и общества о будущем.
Да и у нас в тылу была военная педагогика. В 1-м классе в апреле 1942 года заходит в класс учительница и радостно говорит: «Ребята, мы сегодня победили!» «Ура! Ура!» «Да, нет, ребята, в этот день 700 лет назад Александр Невский разбил немецких псов-рыцарей на льду Чудского озера». Было грустно, но и вселяло радость, что 700 лет назад мы немцев тоже били. А учительница во всю доску написала: «Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет. Александр Невский».
Эту фразу с первого класса я запомнил на всю жизнь.
Наши опять победили
В Севастополе ежегодно 9 мая проходит реконструкция штурма Сапун-горы: советские бойцы, моряки наступают на немцев, гремит бой, выстрелы, взрывы и в конце — красный флаг на вершине горы. Мы с профессором Казариным в числе зрителей наблюдали за воспроизведением того легендарного штурма. Стоящая рядом бабушка в конце перекрестилась и сказала: «Слава, Богу, наши опять победили». Мы расцеловали её, думая: как бы эти слова звучали для нас всегда.
Москва моя. страна моя, ты самая любимая
В 1964 году я с группой молодых артистов был в Швеции. Это была своеобразная помощь шведским комсомольцам, деньги от концертов оставались у них. А для нас сама поездка за границу была поощрением. Выступили в Стокгольме, Гётеборге в основном в рабочих и профсоюзных клубах. Народу было полно. В последние дни пребывания были за полярным кругом, в шахтёрском городе Кируна. Там довольно строгий сухой закон в других местах Швеции не соблюдался. С шахтёрами не пошутишь. В первый день нашу гостиницу окружили полицейские, подъехали мотоциклисты, стали веером вокруг дома. Что за провокация? Выяснилось через два часа. В Америке был убит президент Кеннеди, а по сообщениям газет убил его агент КГБ Освальд. Правда, более опытные газетчики видели тут руку правых радикалов, нефтемонополий и даже ЦРУ. Нас же, как я понял, больше охраняли, чем подозревали в связях с убийством президента. И уже вечером мы выступали в громадном спортивном зале, где разносили пиво, пели и шумно разговаривали шахтёры. К нам подходили, похлопывали по плечу, присаживались рядом, о чём-то расспрашивали, рассказывали о своих «кровососах»-капиталистах, которые не повышают зарплату (хотя она была одной из самых высоких в Европе). Один из шахтёров попросил нас спеть самую любимую и распространённую песню, которую мы поём в важных случаях. Ну, мы напели «Катюшу», «Подмосковные вечера». Он просил: «Ну, ещё, это не та, что я слышал в Норвегии, когда работал у них на шахтах». Мы спели «Священную войну» — нет, не та. Ваши военнопленные после освобождения садились на баржу и пели её. Он что-то еще напел, и мы вспомнили – «Москва майская».
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся советская земля.
И мы спели и особенно задорно пропели:
Кипучая,
Могучая,
Никем непобедимая,-
Страна моя,
Москва моя
Ты самая любимая!
Так и представилась нам эта драматическая сцена: в арестантских робах, оборванные, грязные входят по трапу на баржу, исхудалые, с палками и на костылях наши военнопленные и поют эту песню. Для них-то война не окончилась: кто — на фронт, в боевые порядки, а кто — в советские лагеря, ведь неизвестно, как ты попал в плен. Но все они пели:
Страна моя, Москва моя
Ты самая любимая!
Анастасия Лотарева, моя дочь о моей маме, дедушке и моей семье:
Моя бабушка, Светлана Федоровна, Светочка, родилась 21 июня. Поэтому, когда ее четвертый день рождения отмечался, это было классическое «встали и ушли в военкомат», как в фильмах.
Ее отца забрали в 1937-м, мама Настя, в честь которой меня и назвали, растила одна троих детей, мыла полы в госпитале города Николаева. Город Николаев попал в оккупацию через два месяца, в августе. В госпитале были теперь немцы. Бабушке Свете было тогда четыре года.
В нашем саду в кустах малины прятался раненый летчик, которого не успели вывезти и сказали выбираться самому. Прабабушка давала ему и его товарищам гражданскую одежду и несколько дней кормила. Летчик долго писал ей потом и посылал аттестат. Но прабабушка стеснялась своей неграмотной письменной речи и не отвечала.
В госпитале работала русская немка Герда, врач. Она давала нашей семье остатки еды — в бидончике под дощечкой лежало масло, а сверху наливались объедки. Однажды бабушка попала под проверку, что тоже расстрельное дело, четырехлетний ребенок с бидончиком стоял перед автоматчиками. Спасла ее та же немка Герда, что–то придумала, выгородила.
Брата Светы, шестнадцатилетнего Николая, угнали из Николаева в Германию, когда всех грузили в вагоны, Света вырвалась из материнских рук и побежала к брату через площадь. Нет, в нее никто не стрелял, но это было совершенно не очевидно, когда она бежала. Дедушка Коля попадет в лагерь, будет немного говорить с охранниками — он хорошо знал немецкий. Перед приходом советских войск он услышит, что их хотят посадить на баржи и утопить, и сбежит, не уговорив никого сделать так же, кроме одного своего друга. Я хорошо помню двоюродного деда, его голубые, слегка выцветшие — как у всех в нашей семье — глаза и вечная его фраза: «Настька, не ленись, учи языки! Учи!»
Когда немцы уходили, один забежал в дом. Там под марселевым одеялом лежали Света и Вера, две сестры. Немец был с автоматом, схватил одеяло и стал водить дулом автомата над детьми. Раз, два, потом сказал: «Ппух!» — взял одеяло и ушел.
Годы спустя бабушка Света ехала на поезде в ГДР. Граница туда ночная, пограничники, громко переговариваясь на немецком, заходят и светят фонариком в лицо, говорят: «Аусвайс». Она проснулась от света фонарика и просто потеряла дар речи. Буквально. Насовсем. «Я, — говорит, —мычу, Валерка (дедушка) говорит: “Света, Светочка, что? Что они сделали? Они тебе навредили? Или инсульт? Или что?!” — а я пишу: “Не могу, не могу говорить” на салфетке. Память превратила в ребенка».
Света говорила, что ничего страшнее оккупации в ее жизни не было, несмотря на забранного в заключение отца, тяжелые болезни и вообще не самую легкую жизнь. Но в нашей семье Девятое Мая — это действительно самый главный праздник, сейчас, когда бабушки с нами уже нет, тоже. Бессмертный наш полк — это и бабушка, и дедушка, войну проведший в сибирской деревне, и прадед, председатель совхоза, построивший первый в Сибири аэродром для быстрого обучения пилотов, и его брат, связист дедушка Боря, и второй дед, работавший на заводе в 14 лет, стоявший на ящике, потому что по-другому не дотягивался, и муж сестры моей бабушки дед Вася, танкист. Это мы, их дети и внуки, и это наша Победа.
Николай Ганичев, мой прадед, и его награды. Ему не дали уйти на войну, хотя он пытался, он был председателем сибирского совхоза и построил в Сибири первый аэродром из тех, где тренировались пилоты
Наш плакат, с которым мы